Разместить рекламу

Книга про гопников (раздел 1)


Ура! Каникулы! Три месяца! Вчера был последний день учебы, но это даже и не учеба была. Просто приходили два плешивых дядьки и толстая тетка отбирать учеников в школу для дураков на следующий год. Спрашивали таблицу умножения, шестью восемь шестьдесят четыре (или нет?), чем отличается бык от трактора и что тяжелее — килограмм хлеба или килограмм сахара. Но кого выбрали, они не сказали, скажут потом. А пока можно играть в футбол и в деньги, и докуривать бычки, и швырять камнями в поезда, чтобы разбить стекло, и отлавливать и вешать черных котов, и много-много-много всего остального.

***

Завтра встану поздно-поздно, и выйду на балкон, и гляну вверх на синее-синее небо, и плюну вниз на лысину соседа снизу, который делает зарядку на своем балконе, и он закричит: что это, блядь, дождь, что ли, или нет? А я побегу в туалет ссать, пожру на кухне — и на улицу, чтобы успеть залезть за яблоками в сад к Уроду, пока он не вернулся с базара. Яблоки еще зеленые и невкусные, но зато рвать их в Уродовом саду — кайф, а самый кайф — это видеть его морду потом, когда он понял, что яблок нету: все оборвали. А потом — на карьер купаться, хоть там вода и рыже-буро-малиновая из-за химкомбината и клейзавода, на котором делают из костей удобрения, и там есть еще крысы по полметра ростом, и их можно бить палками, но сейчас как-то лень. Какие еще крысы? Не до крыс тут. Жалко, что баб на карьере почти нет, а те, кто есть, купаться не ходят — ссыкухи. Расстелили одеяла и лежат кверху жопами. И сколько ты к ним ни подходи — типа девочки, пойдемте покупаемся, — сделают колхозные рожи: мы не купаемся и нам и здесь хорошо, типа такие примерные и целки. Но меня вы наебете, когда я срать сяду. Я про вас все уже знаю, кто с кем, и когда, и куда. А после карьера пойду домой жрать, пока еще никого нет, а то начнут мне морали читать, что надо дома по вечерам сидеть, а не шляться где попало, и что это у тебя за компания, и такие друзья ни к чему хорошему тебя не приведут, и сидел бы ты лучше дома и книжки читал — вон сколько в списке литературы на лето, а ты?

Я? Что я? Я ничего, лучше бы вы мне поменьше мозги ебали, а то я вообще тогда домой жрать не пойду, украду что-нибудь в магазине. Главное — не попасться продавщицам, а то отпиздят швабрами и сдадут ментам, а менты — вообще все козлы и шакалы, ну про них и говорить нечего.

А вечером — через забор и на дискотеку, где все свои и никто не будет доколупываться, что, типа, хули вы приперлись, малые. Нас свои пацаны еще в том году обещали пустить на групповуху к Наташке, но потом сами не пошли, передумали, а может, нас не захотели брать — типа, малые еще, рано. А мы ничего не малые и задирали бабам юбки после дискотеки много раз и щупали их, но бабы могут оказаться не одни, а с пацанами, и тогда надо уебывать, а то их пацаны, особо если бухие, так отработают, что потом неделю будет не до дискотек, даже дрочить и то не захочется. А все из-за баб, сук поганых. Дискотека кончится, но домой идти еще рано — еще только двенадцать, — и значит, можно еще полазить по парку, поискать, где целуются и ебутся, и вспугнуть и камнями закидать, но не дай бог нарваться на пацанов, которые одни и без баб и потому сидят грустные и бухают.

А перед сном забежим еще раз в сад к Уроду — сказать спокойной ночи. Он сад сторожит, ходит по нему с ружьем, и мы крикнем ему: спокойной ночи, Сергей Степаныч, не засни, а то сад тебе спалим, а он закричит — уходите отсюда, мерзавцы, я шутить не буду.

И все, теперь — домой, спать. А завтра — все то же самое.



Братишка


Они долго ругались, потом она выбежала из комнаты, схватила с вешалки пальто, торопливо сунула ноги в сапоги и выскочила за дверь. Я пошел в прихожую, надел куртку и ботинки. Игорь выглянул из-за дверей:

— Ты куда?

— Погулять.

Она сидела на лавочке у подъезда и плакала. Был солнечный весенний день. В небе двигались облака и растворялись самолетные следы.

— Ты чего? — спросил я.

От слез ее лицо покраснело, и по нему растеклась тушь для ресниц.

— Он сказал, что меня бросает.

Меня удивило, что она может из-за него так плакать, и я пообещал себе, что из-за меня девушки никогда не будут плакать. Я подошел ближе, и она прижалась щекой к моему животу. Когда она отстранилась, на куртке осталось мокрое пятно с подтеком туши.


***

Наша семья жила в двухкомнатной хрущевке, и своя комната была только у Игоря. Вернее, это была не совсем его комната: мы называли ее "зал", но он спал в ней и почти все время там сидел. А мы — я, папа и мама — спали во второй комнате, "спальне", и там же стоял мой письменный стол.

По вечерам мы иногда все вместе смотрели телевизор в зале, но чаще всего там сидел Игорь, запершись на задвижку — один или со своими друзьями. Папа приходил с работы поздно, почти всегда пьяный, и тут же ложился. Мама сначала готовила на кухне ужин, потом тоже ложилась, только с книгой. Она не любила телевизор.

Девушки приходили к Игорю только днем, когда родителей не было. Они тогда запирались и включали музыку на всю громкость. За весь девятый класс к нему приходили пять или шесть девушек — в разное время, конечно. Некоторые здоровались со мной, проходя через спальню — проходную комнату, в которой я сидел за столом и делал уроки.

В тот год я учился в четвертом классе и был отличником — как и Игорь до девятого класса.

Девушку, которую он "бросил", звали Наташа. Тогда это было модное имя. В моем классе тоже были Наташи — целых четыре. Однажды она вышла из зала, сходила в туалет и в ванную, потом подошла ко мне. Я решал уравнение по алгебре со многими неизвестными. У меня тогда в первый раз были четверки из-за того, что такие уравнения не получались.

— Что ты решаешь?

— Уравнение.

— Помочь?

— Ну помоги.

Она засмеялась:

— Я пошутила. Я все это давно забыла.

— Не знала, не знала, а потом и забыла, — Игорь вышел из зала. На щеке у него было смазанное пятно губной помады. Он обнял Наташу за талию и повел в комнату.

— Чао, братишка, — сказала она.


***

К Игорю пришли друзья — Антон и Вова. Они раньше учились с ним в одном классе, а после восьмого поступили в техникум. Родителей дома еще не было. Игорь пошел на кухню и принес оттуда хлеба и варенья. Часа через полтора Вова вышел из комнаты, сходил в туалет, потом позвал меня.

Я заглянул в комнату. На большом столе — его вытаскивали на середину комнаты в дни семейных праздников, а в обычные дни за ним сидел Игорь и делал вид, что занимается, — стояла пустая бутылка из-под вина, а во второй оставалось немного на дне. Окно было открыто, и Игорь с Антоном курили, высунувшись из него.

— Выпить хочешь? — спросил Вова и налил мне в чей-то стакан из бутылки.

— Не обижай моего малого, — сказал Игорь.

— Никто его не обижает.

— Малый, он тебя обижает? — спросил Игорь.

— Нет, — ответил я.

— Так отойди от него. Пусть идет в свою комнату.

— А если он здесь хочет посидеть? Ты что, купил эту комнату?

— Ладно, пусть сидит.

Я присел на краешек дивана. На радиоле "Радиотехника" играла музыка, что-то нерусское. Вова разлил вино по стаканам — получилось совсем по чуть-чуть, и они выпили. Я пожалел, что Игорь вмешался и мне не дали вина. Я хотел попробовать.


***

Недавно я видел Наташу, когда приезжал к родителям. Она превратилась в толстую тетку безразмерного возраста и работала продавщицей в гастрономе, куда я ходил за пивом. Тогда, пятнадцать лет назад, она казалась мне модной и красивой.


***

Однажды Наташа пришла к Игорю, и они закрылись в зале на защелку. Я принес из кухни маленькое зеркало, в которое папа смотрелся, бреясь по утрам, и пытался так навести его на узенькую — сантиметра два — щель между дверью и полом, чтобы увидеть, чем они занимаются. У меня ничего не получилось.

Потом, когда они вышли из комнаты часа через полтора, оделись и ушли куда-то вместе, я зашел в зал и стал искать следы того, что они здесь делали. Я догадывался, что они "ебались".

Я ничего интересного не нашел, только скомканный носовой платок под диваном, вымазанный чем-то, похожим на сопли, но с другим запахом. Я подержал его в руках, понюхал, потом бросил назад под диван.

Вечером Игорь пришел пьяный, вернее, его привели домой приятели, и его потом долго тошнило.

Игорь погиб в конце девятого класса, в мае. Они с приятелями пили вино на берегу речки, потом он пошел купаться и утонул.

Я должен положительно влиять на этого придурка. "Классная" совсем одурела со своим коммунизмом. Для нее главное — "сила коллектива". Даже учителя над ней смеются, и завуч нам сама сказала по секрету, что ее последний год держат в школе. Пришли новые времена, в стране перестройка, и таким, как она, пора на пенсию.

Можно, конечно, пересесть, но она мстительная, будет потом лажать и поведение занизит, да и сам Быра начнет лезть — что это ты не захотел со мной сидеть, контрольную дать списать по-жадился?

До сих пор у меня с ним все нормально было: он никогда не приколупывался. Мы даже почти не разговаривали за полгода, что он у нас в классе. Он тихий такой двоечник, хотя на самом деле хулиган еще тот: за район драться ездит, в детской комнате на учете стоит.

— Ну что, — говорит он, — меня специально к тебе посадили, чтоб ты мне помогал, Дохлый. Так что давай, не жмись.

Я смотрю на него: волосы жирные, немытые, перхоть блестит, лицо все в шрамах от царапин. Отвратительный урод.

Я даю ему списать домашнюю по алгебре, а сам смотрю в учебник, типа повторяю. Он не разбирает моего почерка и каждую минуту переспрашивает: а это что за цифра, Дохлый? Швабра собирает тетради, он еще не все дописал, но я перед носом у Швабры захлопываю свою тетрадь и сдаю. Он недовольно глядит на меня и тоже сует ей свою тетрадь.

На следующий день Швабра раздает тетради. Мне "пять", ему — "единица" и приписка: "Если уж списывать, то хотя бы полностью".

— Откуда она знает? — психует Быра.

— Ты же перед носом у нее писал.

— Она слепая, ничего не видит.

— Ну, увидела же.

— Это все ты.

Он бьет меня под партой кулаком в живот, несильно, но больно.

— Ты что?

— Ничего.

На следующем уроке, географии, никаких домашних нет. Учитель — полный дебил. Не знаю, где его нашли, в какой психбольнице, когда Иваныч попал по пьяни под машину и ему оторвало ногу. Новый учитель все сидит за своим столом, смотрит в окно и рассказывает нам, как служил в молодости в Германии и как там было хорошо. Никто его не слушает, каждый занимается своим делом.

Назад в раздел