Разместить рекламу

Книга про гопников (раздел 3)


— Малые, давайте с вами выпьем.

Это значит, они хотят с нами выпить за наши бабки. Я хотел сказать, что бабок нет, потом подумал: ладно, хер с вами, все-таки пацаны со своего района. Может, напьемся, потом погудим с ними. А то лето кончается, а все какой-то скучняк: нечего и вспомнить потом будет. Взяли три бутылки "чернила". Это маловато для четверых, но мне особо много и не надо, чтоб забалдеть. Сидим на скамейке во дворе дома, где живет Джоник, и пьем по очереди из одного стакана.

— Э, малый, а чего ты не куришь? — спрашивает меня Бык. Он раньше учился в нашей школе, потом ушел в "учило", а оттуда его, говорят, вы гнали: "мочил" своих мастеров. Я его много раз видел на районе с разными бабами. Они его почему-то любят, хоть он и уродливый и стрижется налысо, так что видны все шрамы на его корявой башке.

— Не будешь курить — будешь отпизжен, — говорит Бык.

— Не доебывайся ты до него, Бык, — защищает меня его приятель, Чура. — Малые заебись: бухло проставили. Курить или не курить — это его дело, правда, малый?

Я киваю. Им с Быком, похоже, уже "дало в голову", а мне еще нет. Может быть, они до нас уже где-нибудь заправились или им просто меньше надо, раз они такие алкоголики.

— Ну что, пустим их на хор, а, Бык? — Чура смотрит на Быка. У меня внутри что-то взрывается, и ладони начинают потеть, — и срать хочется.

"Хор" — это значит секс, когда баба одна, а пацанов много.

— К кому на хор? — Бык кривит губы, улыбаясь.

— К этой, как ее, Наташе, ну, Иркиной подруге.

— А она даст?

— А типа нет? Э, малые, у вас еще бабки есть?

— Немного есть.

— Еще на бутылку "чернила" хватит?

— Не знаю.

Бабок не хватает, приходится "трясти" возле магазина. Мы с Джоником ждем за углом, пока Бык с Чурой объясняют какому-то малому — ему лет десять, — что надо помочь пацанам со своего района. Он долго упирается, потом все-таки отдает деньги. Бык и Чура берут "пузырь", и мы все вместе идем домой к этой Наташе или как ее там.

Половина нашего района — пятиэтажки для рабочих химзавода, как та, в которой живем мы с Джоником, а вторая половина — настоящие деревенские дома, и в них до сих пор живут без воды туалета. Таких домов здесь целые улицы, мног улиц, все они далеко от остановки, от магазине! и вообще туда лучше не ходить, потому что та живет много блатных.

Но сегодня мы смело идем по этим улицам, пс тому что с Быком и Чурой неопасно: они здес свои, всех знают, и все знают их. Уже темно и прохладно, и чувствуется, что скоро осень. Скоро опять в школу: вот, херня какая. Зато срать уже не хочется.

Подходим к обычному дому за деревянным по лусгнившим забором. Табличка "Очень злая со бака".

— Насчет собаки не ссыте — ее еще в том год Гриша Малой отравил, — говорит Чура. — Подождите здесь. Мы с ней по пятьдесят капель, хуемое, а там вас позовем.

Они входят в калитку, стучат в дверь. Нам улицы не видно, кто открывает. Бык и Чура заходят внутрь.

— А если они нас кинут? — спрашивает Джоник. — Сами протянут ее, а нам — хуй? А может там никакой бабы вообще нет? Вдруг они маньяки какие-нибудь или сатанисты? И нас специально сюда заманили?

— Кончай ныть. Какие, на хуй, сатанисты?

— Обыкновенные. Или психопаты-пидарасы? Как в "Криминальном чтиве"? В жопу хочешь поебаться?

— Пошел ты на хуй.

— Нет, ты скажи, хочешь? А взять в рот у Быка? У него, наверное, здоровущий хуй.

— Отъебись.

Мы молча курим. Часов ни у меня, ни у него нет, и сколько времени проходит, мы не знаем. Я тоже волнуюсь, но стараюсь не показать этого Джонику. А что, если они и вправду заманили нас сюда? Только для чего?

— Слушай, давай пойдем домой, — говорит Джоник.

— Соссал?

— Сам ты соссал. Я могу и не идти, я уже ебался. Это ты еще мальчик.

— С кем ты ебался?

— На юге. С одной бабой. Ей двадцать лет.

— Пиздишь.

— Зуб даю.

Мы ждем еще некоторое время.

— Все, можно идти домой, — говорит Джоник. — Не выйдут.

— Не ной.

— Говорю тебе — пошли домой.

— Подождем еще, потом постучим.

— Сам стучи. Вдруг там собака, а Бык просто спиздел, что отравили?

— А как он сам прошел?

— А она его знает.

Щелкает дверь, и на крыльцо выходит Чура.

— Можете заходить. Подождете в кухне. Там Бык ее сейчас дерет, потом я пойду.

В кухне под потолком горит тусклая лампочка. Мебели почти никакой, только закопченная плита, облезлый стол и табуретки, а вдоль стен выставлены пустые бутылки. Садимся на табуретки к столу. На нем хлебные крошки, пустая бутылка — наша — и три стакана.

Приходит Бык с довольной улыбкой.

— Ну как? — спрашивает Чура.

— Все класс.

Чура уходит. Бык садится к столу, достает пачку "Беломора" и вытаскивает одну папиросу.

— Дай мне, — говорю я.

— Ты ж не куришь.

— Иногда.

— Ссыканул немного, а?

Он сует мне пачку. Я вытаскиваю беломорину, закуриваю. Джоник смотрит в окно, за которым ничего не видно: уже стемнело. Сердце бьется часто и сильно, стучит пульс, и снова хочется срать.

— Кто первый, ты или я? — спрашиваю я Джоника.

— Давай я.

— Ладно.

Чура приходит, Джоник встает.

— Вон в ту дверь, — показывает Чура.

Его долго нет. Минут пятнадцать, как ушел. Или двадцать. Или полчаса. Чура и Бык молчат. Видно, что они уже "хорошие". Блядь, как он долго. Скорее бы все это кончилось. И домой. Спать.

Дверь открывается. Джоник. Я встаю. Прохожу через неосвещенную проходную комнату. В следующей комнате — кровать. И баба на кровати, под одеялом. Я ее узнаю: несколько раз видел на районе. Ей лет восемнадцать.

Я говорю:

— Привет.

Она не отвечает и даже не смотрит на меня. Мебель в комнате древняя и обшарпанная, на стенках — какие-то дурацкие чеканки и картинки — все бедно и убого. Только на трюмо — дорогая, по виду, косметика, и на другой кровати валяется несколько нормальных шмоток — наверное, ее.

— Хули целишься? — говорит она. — Времени мало. Снимай штаны.

Я расстегиваю джинсы и подхожу. Хуй не стоит. Мне вообще не хочется ебаться. Хочется только срать. Я стою перед ней. Майка закрывает хуй.

— Ты что, думаешь, я тебе буду дрочить? — говорит она. — Если хочешь, сам дрочи.

— Не хочу. Я натягиваю трусы и джинсы. Застегиваю замок и пуговицу. Выхожу из комнаты.

— Хули ты так быстро? — спрашивает Бык.

Я молчу.

— Что, не встал? Надо было задрочить, пока ждал. Вот что значит — первый раз. Ни хера не умеет.

Хохочут все трое, но мне больше всех хочется въебать Джонику. На кухню выходит она.

— Хули вы мне привели импотента?

Все опять начинают хохотать.

— А мы тебя что, не удовлетворили? — спрашивает Бык. — Вообще-то можем еще.

Она похабно улыбается.

Я вскакиваю, выбегаю из кухни, спускаюсь с крыльца, выхожу за калитку. Джоник догоняет меня.

— Ладно, не злись.

— Пошел ты на хуй.

— Сам пошел.


Гопники


I

Я, Вэк, Клок и Бык сидим на скамейке под навесом остановки. Много раз перекрашенная фанерная стенка в нескольких местах проломана — это пацаны показывали каратэ, — и на ней нацарапано "Рабочий — сила" и "Быра урод". Мы курим и плюем под ноги. Под скамейкой уже целая лужа слюней. Откуда-то выползает Жора. Это старый дурной алкаш, он шляется по району и собирает бутылки.

— Жора, смотри — бутылка! — кричит ему Вэк. Под нашей скамейкой и правда валяется бутылка из-под пива. Вэк перед этим бросил туда бычок, а потом пустил сопли. Жора наклоняется, и Вэк несильно бьет его по жопе. Мы смеемся. Жора оборачивается:

— Ты фашист.

— Сам ты фашист.

— Нет, это ты фашист. Ты... ты... ты меня обидел.

— Лучше вали, пока по ебалу не получил. Что, отпиздим Жору? — Вэк смотрит на нас.

— Давай, — говорю я, хоть особой охоты и нет, просто надоело уже сидеть. Скучно.

Жора хочет сделать ноги, но видит, что поздно. Стоит и ждет, что будет. Из ноздри свисает сопля.

— Может, не будем? Ну его на хер, — говорит Бык.

Вэк не слушает, хватает Жору за куртку и бьет ему по носу, потом еще. Голова Жоры мотается, как мяч. Из носа течет кровь. Несколько теток и малых пацанов видят, что происходит, и отходят подальше от нас. Вэк отпускает Жору, и он падает. Мы с Клоком начинаем молотить его ногами. Жора пищит, как поросенок.

— Давай обоссым его, — говорит Вэк.

Я задираю куртку и расстегиваю ширинку.

— Смотри, там — бабы, — говорит Клок.

— По хую.

Моя струя льется Жоре прямо на морду, он что-то шамкает разбитыми губами. Вэк тоже ссыт на него.

— Что вы делаете, гады? — орет какая-то тетка.

— Ничего.

— Я сейчас милицию позову.

— Зови.

Тетка поворачивается и идет в сторону ментов-ки — это рядом.

— Надо съябывать, — говорит Клок. Мы застегиваем штаны.

— Зря вы его. На хуя ебанутых трогать? — говорит Бык.


***

Наша классная — Сухая — оставляет меня после уроков, чтобы выебать мозги.

— Можешь ведь учиться, но не хочешь. Ты паразит на теле Советской власти, которая семьдесят лет тебя кормит и одевает. Но для тебя еще не все потеряно. Ты еще только в восьмом классе. Пойми, ты мог бы хорошо закончить школу, поступить в институт, стать инженером. Зачем тебе эта компания двоечников? По ним тюрьма давно плачет, а ты сын нормальных родителей. С меня хватит этих гнилых базаров. Я иду к двери. Сухая загораживает дорогу:

— Нет, я еще не все сказала.

Я обхожу ее, открываю дверь и захлопываю ее прямо у Сухой перед носом.


***

Сидим на остановке.

— Э, Бык, ебаться хочешь? — спрашивает Вэк.

— Отъебись.

— Ну, скажи, хочешь или нет?

— Счас ебну.

— Чего ссышь? Скажи.

— Не хочу.

— Что, жопа болит, а?

Мы все ржем. Бык несильно бьет Вэка в "солнышко". Они начинают махаться, но в шутку, не по-настоящему. Потом Вэк спрашивает меня:

— А ты хочешь ебаться?

— Хочу.

— Ну, иди тогда жопу помой.

Теперь уже они с Быком ржут, как гондоны.

— А ты хочешь, Вэк? — спрашиваю я.

— Ебать хочу, ебаться не хочу. Понял?

Прибегают четверо малолеток — лет по двенадцать. У них разборки между собой. Трое начинают молотить четвертого. Он падает, и его стелят ногами.

Вэк подходит к ним:

— Э, э, э, что такое? — он говорит, типа какой-нибудь сраный учитель или мент. Пацаны останавливаются.

— Заложил, — говорит один.

— А-а-а. Тогда слабо бьете! — Вэк дает ему ногой в живот, и пацан начинает реветь на всю улицу, как будто ему тут яйца отрывают. — Ладно, пиздите дальше, только смотрите — здесь ментовка рядом, дружинники всякие ходят.


***

— Хутэн морхэн! — орет Тамара, учиха по немецкому. Все встают за партами.

— Зэтц ойсь. Айнэ минутэ усе видерхольт.

Тамара — толстая и вонючая, как будто только что обосралась. Она всех в школе заебала своим немецким, но все учителя и даже завуч знают, что она дурная, и боятся ей что-нибудь сказать. Я ненавижу и немецкий и Тамару и никогда ничего не учу. Она ставит мне "три" потому что в классе есть вообще "нулевые", хуже меня — например, Бык.

Назад в раздел