Разместить рекламу

Книга про гопников (раздел 5)


— А ты только заметил? Ну, ты и тормозной пацан, — Вэк хохочет.

Бык ничего не отвечает, и Вэк продолжал его доебывать.

— Бык, а Бык?

— Что?

— Пошли поссым.

— Иди и поссы.

— Одному неохота.

— Ладно, пошли.

— Пошли. Только я угощаю..

— Ты когда-нибудь допиздишься.

Подходит Клок.

— Ну, как тетрадка? — спрашивает его Вэк.

— Классно. Особенно этот рассказ, ну... где она с обезьянами и быками.

— Сколько раз спустил, признавайся?

Вэк ржет.

— А что за тетрадка? — спрашиваю я.

— Ну, обыкновенная тетрадка. С рассказами, — отвечает Клок. — Короче, там про то, как баба ебется. И со зверями всякими тоже.

— А тетрадка твоя?

— Нет, я сам у пацана взял. А ты что, тоже хочешь подрочить? — Вэк ухмыляется.

— Не подрочить, а почитать.

— Ладно, Клок вернет — тогда я тебе дам.

— А ты вообще пробовал уже дрочить? — спрашивает у меня Бык.

— Нет.

— Не пизди. Все пацаны пробовали, — Вэк смотрит на меня и ждет, что я расколюсь. — Даже Кощей — пока операцию не сделали.

— Какую операцию? Кастрировали?

Бык ржет:

— Охуенно кастрировали. Аппендицит.

— И что, после аппендицита нельзя дрочить?

— Можно, но не сразу. А то шов разойдется. Мне говорил один мужик — ему только сделали, и он дня через два сразу на бабу полез — на медсестру, прямо в больнице. Только засадил — и сразу, говорит, блядь, что-то лопнуло. Думал, уже хуй оторвался, а это только шов разошелся.

— Пиздит он.

— Не-а, это правда. Ладно, ты лучше колись, не верю, что не пробовал дрочить.

— Можешь не верить. Пошел ты на хуй.

— Сам пошел. А то дал бы тебе картинок.

— Каких картинок?

— Баб голых.

— Покажи.

— Зачем тебе, если ты не дрочишь?

— Так, посмотреть.

— Ладно, смотри.

Он достает из кармана фотографии по размеру карт — это и есть карты, только перефотографированные. На одной баба стоит на коленях, раком, оттопырив жопу так, чтобы была видна дырка и черные волосы вокруг нее.

— Заебись, правда? — спрашивает Бык. — Сра зу встает. Дать тебе до завтра, лысого погонять?

— Это у тебя, наверное, лысый, а у меня все в порядке.

— Ладно. Не хочешь, как хочешь.

Он прячет карты.

— Обезьяну знаете? Ну, это пацан из основных.

Так ебется, что скоро импотентом станет, — говорит Вэк.

— А что это? — спрашивает Бык.

— А ты что, не знаешь?

— Не-а.

— А ты знаешь? — спрашивает Вэк у меня.

— Знаю.

— Ну, что это?

— Это у кого не стоит.

— Слушай, а что будет, если баба поебется с быком, кто у нее потом родится? — спрашивает Клок.

— Голова от быка, остальное — как обычно, — говорит Вэк. — Мне говорили, на Космонавтах живет один пацан с головой от собаки, но его никто не видел.


***

Перед физкультурой переодеваемся в спортивную форму. В раздевалке воняет потом, резиной, грязными носками и трусами. Вэк снимает штаны и остается в темно-синих семейных трусах. Спереди на них белые пятна засохшей малофьи.

— Кого это ты ебал? — спрашиваю его я, хоть и так понятно, что никого, просто дрочил.

— Как кого? Кощея.

Все ржут. Кощей делает свирепую рожу, как будто счас кинется на Вэка, но все знают, что не кинется. Вэк — один из самых здоровых в классе, подтягивается пятнадцать раз и поднимает гирю на шестнадцать килограммов восемь раз. Чтобы подоебывать Кощея, Вэк вынимает свой хуй — а он у него большой — и проводит им по штанам Кощея.

— Не ссы, Кощей, — говорит Быра. — Он же в трусы спускал.

Все ржут.

Кощей хватает свои шмотки и выходит из раздевалки.

— Быра, мне сказали, у тебя маленький хуй, — говорит Вэк. — Покажи-ка нам свой корень жизни.

Быра делает напряженную морду и продолжает расстегивать голубую рубашку.

— Что, ссышь?

— Просто ему стыдно показать своего лысого и маленького, — ржет Вэк.

Быра краснеет.

— Ну что, слабо показать свой такой вот? — Вэк разводит руки далеко в стороны.

— Если б у Быры был хуй по колено, он бы носил безразмерные трусы, — хохочет Клок.

— Ну, ладно, давай покажу, но только Вэку.

Вэк с Бырой отходят в угол раздевалки, спинами к остальным, и Быра оттягивает резинку трусов.

— Ну, какой у него? — спрашивает Бык.

— Обыкновенный, не маленький, — отвечает Вэк. — Но почти лысый. Дадим на рассаду, а?

На геометрии кто-то стучит в дверь класса.

— Быркина можно на минутку?

Это мамаша Быры, сильно накрашенная тетка. Она работает в школе завхозом.

— Да, но только на минутку. Мы разбираем сложную тему, и он не поймет, если пропустит объяснение, — говорит Швабра, как будто верит что дебил Быра может понять хоть одну теорему. Быра медленно встает со своей первой парты и идет к двери.

— Счас получит Быра пизды, — негромко говорит Вэк.

Некоторые хохочут.

— Тихо, ребята. Не надо отвлекаться, — говорит Швабра.

Я прислушиваюсь к разговору за дверью: мне все слышно.

— Меня опять твоя классная вызвала. Двойки, поведение неуд. Ты что, забыл, что мне обещал? Потом бабах и плеск и еще бабах.

— Аи, блядь.

— Я тебе дам, блядь. Хули ты не учишься?

Бабах, плеск, бабах.

Клок поворачивается ко мне и говорит:

— А Бырина мамаша ничего. Вот ее бы выебать. Карпекина — она сидит за одной партой с Клоком — кривит губы.

— Вообще у нее счас ебарь есть. Какой-то начальник с химзавода. Я его видел, — продолжает Клок.

— А ты у Быры расспроси поподробнее. Он же, наверное, каждую ночь смотрит. И дрочит.

Мы оба хохочем. Дверь открывается, входит Быра с красной мордой. Он молча идет на свое место и садится.


***

Мы с Быком идем по его улице — грязь сплошная, никакого асфальта, как в деревне какой-нибудь задроченной. Бык сказал — давай не пойдем на географию, сходим ко мне, пожрем. Я был не голодный, но согласился.

— Ты, наверное, минут сорок идешь до школы? — спрашиваю я.

— Ни хера. Минут двадцать. Некоторым, бля, везет: дом через дорогу.

Он имеет в виду меня.

— Зато ко мне всегда прислать могут, если вдруг не приду, а к тебе — хуй: никто не найдет, заблудится, бля.

Входим во двор. Гавкает облезлая дворняга на цепи. Мать Быка снимает с веревки заплатанный пододеяльник.

— Мам, у нас пожрать что-нибудь есть?

— Пожрать? Тебе только жрать. Я только на него работаю, а он еще друзей водит пожрать. Она — совсем старуха, лет пятьдесят или больше.

— Я тебе говорила уже, чтобы никого не водил. Батька твой все водил друзей, все пили, пили, пока допился. Теперь ты — сначала пожрать, потом выпить, потом опохмелиться... Ладно, на кухне борщ, наливайте сами.

— А что с твоим батькой? — спрашиваю я, когда мы заходим в дом.

— Повесился. Пил две недели, не просыхал. Потом повесился на чердаке.

— Давно?

— В том году. Оно и хорошо. Если б не повесился, я бы его сам прибил. Он выебывался пьяный, ко мне лез, к мамаше.

Бык наливает нам по тарелке борща и отрезает по куску хлеба. Мы торопливо хлебаем борщ, потом идем назад в школу.


***

На остановке ко мне и Вэку подходят Клок с Быком и трое "старых" пацанов — Гриб, Обезьяна и Цыган. Гриба так зовут за толстые губы. Он раньше злился, потом привык. Обезьяна — урод и тоже раньше ненавидел свою кличку, но его все равно все так звали. А Цыган — из настоящей цыганской семьи, они живут недалеко от Быка.

— Что, малые, капуста есть? — спрашивает Обезьяна.

— Так, копейки.

— Ну, рубля три наберете?

— Если только два.

— Ладно, два так два. Пошлите возьмем тогда, потом к нам в контору бухать. Какой класс — восьмой? Пора вам уже на своем районе, как свои... Это самое, скоро на сборы будете за район ходить.

Подходим к магазину.

— Бабок мало. Надо еще стрясти, — говорит Обезьяна. Мы становимся у входа. Гриб — впереди, остальные — немного в стороне, но так, чтобы было видно, что он с нами. Гриб останавливает какого-то малого:

— Э, слышь, дай двадцать копеек.

Малый смотрит на Гриба, потом на всех нас, вытаскивает из кармана монетку, отдает Грибу и бежит в магазин. Потом подходит Егоров из нашего класса.

— Дай я сам с этим побазарю, — говорит Вэк — хочет повыделываться перед остальными.

— Привет, Егоров. Дай двадцать копеек.

— Не могу. Мне не хватит.

— Дома скажешь — потерял по дороге.

— Нет, не могу.

— Ну, что-нибудь придумаешь.

— Сказал же: не могу.

— Что ты с ним возишься? — Цыган подходит поближе. — Ты что, малый, пиздюлей захотел?

— Давай отпустим его, — говорит Клок. — Он с нашего класса. Отличник. Списать дает, если что.

— С вашего класса? Отличник? Ладно, пусть идет.

Цыган дает ему ногой под зад: несильно, "просто так".

Минут за десять натрясаем рубля два мелочи и подходим к очереди за чернилом. Обезьяна видит знакомого пацана впереди и отдает ему деньги.

— В очередь, — говорит какой-то мужик. Обезьяна не отвечает.

— Я кому сказал — в очередь.

Мужик — невысокий, лысый, в синей поношенной куртке.

В это время пацан уже передает Обезьяне пять бутылок чернила. Мужик смотрит на это и подходит к Обезьяне:

— Ты что, самый главный здесь?

— Да.

Мужик хватает Обезьяну за куртку. Цыган сзади бьет его ногой в бок, и он падает. Несколько мужиков в очереди поворачиваются и смотрят на нас, но молча. Мужик с трудом поднимается и что-то бурчит под нос, вроде "Мы еще встретимся".


***

"Контора" — в подвале пятиэтажки. В ней два старых дивана с вылезшими пружинами и несколько деревянных ящиков вместо стола. В углу, на резиновых ковриках, которые, наверное, спиз-дили из школьного спортзала, лежат разборные гантели, гири по шестнадцать килограммов и самодельная штанга. На стенах — фотографии Беланова, Заварова, Платини, Сократеса и группы "Модерн токинг".

— Ну как, заебись у нас? — спрашивает Обезьяна. — Вы уже почти что свои пацаны, так что будь те как дома...

— Но не забывайте, что в гостях, — говорит Цыган и начинает ржать, типа сказал что-то смешное.

Мы застилаем ящики газетами, а Обезьяна достает четыре немытых стакана.

— Жратва от вчерашнего осталась? — спрашивает Гриб.

Обезьяна копается в углу:

— Есть еще сало и немного хлеба.

— Заебись.

Разливаем "чернило". Стаканов на всех не хватает, они достаются Обезьяне, Грибу, Цыгану и Вэку.

— А остальные — второй заход, — говорит Гриб.

— Ну, за вас, малые. Чтоб наш район всегда был самым здоровым в городе.

Они чокаются, выпивают, закусывают черствым хлебом, отламывая от буханки, и салом. Бык берет стаканы, наливает себе, мне и Клоку. Пьем, не чокаясь.

— Ну как твой старый, пишет? — спрашивает Цыган у Вэка.

— Редко.

— Сколько ему еще сидеть?

— Летом должен прийти.

— Если не добавят, — хохочет Цыган.

— Ты там не был, так не пизди, — говорит Гриб. — А я по малолетке протянул полтора года.

Назад в раздел