Разместить рекламу

Книга про гопников (раздел 12)


— Смотрите, какая, бля, скульптура.

Он хохочет.

Бутылка торчит у Анохиной между ног, донышком вверх. Всунуть ее он смог, может, сантиметров на пять, не больше.

— Ладно, пошли, — говорит Вэк. — Жалко, что фотоаппарата нет. А то сфотографировали бы и по казали ее мамаше.


***

В первый день после праздников, перед уроками, подходит Клок:

— Анохина заяву написала.

По роже видно, что он соссал.

— И что теперь? — спрашиваю я.

— Ни хуя. То есть пиздец теперь. Изнасилование. Групповое. Ну, тебе-то повезло, ты ее не ебал. Наверное, потом расстроился — блядь, можно было поебаться и не поебался, а?

— Хуй на. Пошли лучше покурим.

На боковом крыльце уже дымит Вэк.

— Все хуйня. Ничего страшного, — говорит он. — Надо с ней культурно побазарить — типа, ты что, охуела, своих пацанов сдавать?

— А ты бы вообще лучше не пиздел. Может, это все из-за тебя, из-за бутылки?

— Бутылка тут ни при чем. Ее бутылкой никто не ебал, только настоящими хуями.

— А что там вообще было? — спрашиваю я.

— А, ты же вырубился, ни хера не помнишь, — говорит Клок. — Ну, короче, когда Обезьяна ее ебал, она лыбу давила — типа, все классно. Думала, что будет только с ним, потому что он, типа, ее пацан сейчас. Потом Цыган говорит — давай и я тебя тоже. И Обезьяна — тебе что, западло моему корефану дать? Она, типа, ладно, а у него не встал. Он ей тогда — возьми в рот, а она — ни хуя, за хуй его укусила. Ну, он ее тогда отпиздил, по том нам говорит — ну, вас тоже на хор пускаем.

— А Обезьяна что?

— А он куда-то уже съебался или вырубился — не помню. Мы сами пьяные были. Ну, короче, я ее протянул, потом Клок.

— А она?

— Что она? Сначала дергалась, потом дали пару раз по башке — заткнулась.

— А как вообще? Понравилось?

— Да я же тебе говорю — я пьяный был. Не по мню ни хуя. А ты, Клок, как, протащился?

— Так себе.

— Ну вот, видишь? Это тебе не хуй собачий.


***

— Дела хуевые, — говорит Вэк вечером на остановке. — Анохина не хочет заяву забирать. Мамаша ее прибегала, говорит: собирайте деньги.

— Сколько?

— Хотя бы тысячу.

— Ни хуя себе.

— Так залет столько стоит. Ты тоже хоть сколько дай.

— Ладно.

Я отдал двадцать пять рэ. — все свои накопления. Мог бы ни хера вообще не давать: я там вообще не при делах, бухнул и спал спокойно, как человек, пока они ее драли. Остальные подергались-подергались и наскребли штуку. Анохина заяву забрала, но в классе потом нас типа не замечала. В школе все про всё узнали, даже про бутылку, и Вэк потом ходил деловой, как двадцать копеек.


***

Вечером гуляем по району, видим чужого пацана, подходим поговорить.

— Э, слушай, ты с какого района? — спрашивает Вэк.

— С Советского.

— А здесь хули делаешь?

— К тете приехал.

— Дай рубль.

— Нету.

— А если найдем?

— Сказал — нету.

— Ты слишком деловой. — Вэк бьет его прямым в нос. Пацан садится на жопу. Втроем пиздим его ногами, потом Вэк обыскивает карманы. Находит только десять копеек желтыми. Пацан привстает с земли и заебисто смотрит на нас, типа сейчас вскочит и начнет всех молотить.

— Ты не психуй, пацан, — говорит ему Клок. — Раз на чужом районе, не надо выебываться. Сказал бы без понтов, что денег нет, — никто б тебя не пиздил. Атак...

Мы идем дальше.

— А я рассказывал, как меня на Пионерах обули? — спрашивает Клок. — Нет. Когда?

— Недели две назад. Поехал я в ГУМ купить стержней. Выхожу идти на остановку — стоят Пионеры, человека четыре. Спрашивают — соткудова? Ясный пень, пиздить они меня возле ГУМа не будут, а бабки заберут — у меня больше рубля еще с собой. Говорю: с Комбината — это их типа друзья. А какая там школа? Восьмая. А кого с Пионеров знаешь? Говорю — Кузю: ну, Кузя на каждом районе есть. А хули тогда меня не узнаешь? — говорит один. — Кузя — это я. И хохочут, суки. Ну, пришлось отдать им бабки.

— И стержни тоже забрали? — спрашиваю я.

— Не-а, стержни оставили.


***

Не пошли к Швабре на геометрию, и от нечего делать поперлись домой к Клоку: он, я и Бык.

Я у него раньше ни разу не был. Квартира — точно как у нас: однокомнатная, проход в кухню через комнату. На кухне сидит его мамаша, а в комнате — сеструха возится с малым. Выходим на балкон покурить.

— Сколько вас человек здесь живет? — спрашиваю я Клока.

— Счас посчитаю. Я, мамаша, сеструха, малый, второй малый — он сейчас в саду, батька и сестроеб. Всего семь человек.

— Охуеть можно. Как вы все умещаетесь?

— Ну так. Я на полу сплю на кухне. Батька на своем химзаводе на очереди стоит — на расширение. Нам предлагали четырехкомнатную на Космонавтах, но он не захотел — на работу далеко ездить, через весь город. Ждет теперь, что еще предложат, поближе. Говорят, может быть, к зиме.

Выбрасываем бычки на балкон под нами и идем в комнату. Из кухни приходит мамаша, и они с сеструхой Клока начинают трындеть про всякую свою херню. Нам приходится это слушать.

— Саманкова, блядина, мужиков к себе водит каждую ночь, нет у человека совести, — говорит мамаша.

— Откуда ты знаешь? Ты что, свечку держала?

— Знаю, сама видела, как выходили.

— Ну и ладно. Ты лучше подумай, где мяса до стать на Танькин день рождения. Надо же всех по звать. А если плохо приготовимся, обосрут.

— Я с Зинкой поговорю, она на мясокомбинат недавно устроилась.

— Хорошо.

— Что, так и будем сидеть? — спрашивает Бык. — Давай хоть в карты поиграем.

Клок лезет в сервант искать карты, а сеструха с мамашей продолжают свой пиздеж.

— Погляди, какая счас молодежь пошла, — говорит мамаша. — Ни стыда, ни совести. Юбки короткие — до жопы, пьют, курят, блядуют. Вы таки ми не были еще, а эти уже — да.

Она кивает на нас, и мне хочется послать ее в жопу, но я просто отворачиваюсь и смотрю на стену. К ней прилеплены старинные фотографии каких-то актеров, вырезанные из журналов. Они нецветные, и кто-то подкрасил им фломастером губы.

Клок высовывает голову из-за ящика серванта:

— Ты нас жить не учи, поняла? Мы все сами знаем.

— Ой, нашелся мне герой. На себя посмотри.

Клок больше ничего не говорит, достает карты, и мы садимся играть в дурака. Играть с Быком не интересно — он ни хера не соображает и почти всегда дурак.


***

Двадцать пятого, в последний день занятий, я, Бык, Клок и Вэк берем пива и идем на Вонючку купаться.

— Все, пиздец, школа кончилась, — говорит Вэк.

Бык тупо смотрит на него: — А экзамены?

— Экзамены — хуйня. Никто тебе два не поставит. Всем тройки — и валите из школы на хуй. Или ты боишься, что тебя оставят еще на год в восьмом?

Бык делает серьезную морду, типа что-то обдумывает.

— А ты, Гонец? — спрашивает меня Клок. — В девятый пойдешь или куда-нибудь в техникум?

— Конечно, в девятый. На хера мне техникум?

— Правильно. Поебешь за нас учителям мозги. Кто классная будет, не знаешь еще?

— Не знаю. Но не Сухая. Сухую на пенсию вы гоняют. Сам Гнус ей говорит, чтобы сваливала.

— Ну и правильно, нечего ей тут делать, — влезает в разговор Вэк. — Вот будет прикол, если Лариску сделают классной. Она в пятом классе у меня немецкий вела. Помните, тогда полкласса к Тамаре ходили, а полкласса — к Лариске. Лариска дурная — пиздец. Дрочится со своими тетрадками, херню какую-то нам дает — прочитайте и переведите. А раз копалась, копалась — все не могла найти, потом говорит: а, ни хера здесь нет.

— Пиздишь.

— Нет, правда. Бык, ты помнишь?

— Да, помню. А помните, как в пятом классе поехали на клейзавод крыс бить? Вэк, ты был?

— Был.

— А ты, Гонец?

— Нет.

— Ты что, ни разу на клейзавод не ездил?

— Нет.

— А, ну, ты же раньше примерный был. Но клейзавод сам ты видел — сразу за химзаводом?

— Конечно, видел.

— Там еще кучи костей всегда валяются и воняет, когда едешь мимо на тралике. А из костей клей делают. И по костям крысы носятся — здоровые, бля, как собаки. Я штук десять палкой упиздил или даже больше.

Бык замолкает и смотрит на реку. На том берегу — это уже другой район, Космонавты, — загорают в купальниках несколько баб.

— У, счас бы поебаться, — говорит Клок.

— Ты уже поебался, — Вэк хохочет.

— И ты тоже.

— Ну и я тоже. А Гонец — еще мальчик.

Они хохочут.

— А ты что смеешься? — говорю я Быку. — Ты ведь тоже.

— Что тоже?

— Мальчик.

Он молчит.

— Нет, все-таки хор — говно, — говорит Клок. — Надо, чтоб только пацан и баба, вдвоем. А так передо мной ее уже три человека выебли.

— Ты, может, и триппером заразился, — говорю я.

— Да не пизди ты. Когда триппер, с конца течет, а у меня ничего не было.

— Ну, не было — и хорошо.

— Повезло блядине, — Вэк кривится. — Ее даже не пиздили почти, только ебали. Сама тащилась, сука. А еще потом штуку бабок.

— Подо мной не тащилась. Лежала, как не живая.

— Подо мной тоже. Под Обезьяной тащилась, это я видел.

— А если с ней счас попробовать? — спрашивает Клок.

Вэк смотрит на него, как на припизженного: — Тебе что, баб мало? Зачем тебе эта конченая?

— А если с Гулькиной? Она еще ходит с тем своим?

— Не знаю. Но она тебе не даст за просто так. Надо будет ее в кино, мороженое-хуеженое: заебешься. Надо искать такую, чтобы сама ебаться хотела — во-первых, чтоб лет восемнадцать и чтоб ни с кем не ходила постоянно.


II

В троллейбусе по дороге на УПК встречаю Кощея. Он держит под мышкой пластиковый пакет с тетрадками. Он в темно-сером костюме, которые выдают в училищах, на ногах — старые кеды.

— Привет, — говорю я.

— Привет.

— Ты где сейчас?

— В четырнадцатом.

— И на кого учишься?

— На автокрановщика. И еще на тракториста и бульдозериста.

— Все сразу?

— Да. Три специальности.

— Ну, учись, учись. Будешь в колхозе работать.

— А ты в девятом?

— Да.

— А кто еще из пацанов пошел в девятый?

— Кроме меня только Егоров, Заметкин и Овчаренко.

— А Иванов?

— Нет, тоже куда-то делся.

— Говорят, Клок в тридцать втором, на повара.

— Да, точно. Там в группе — трое пацанов, остальные тридцать человек бабы. Он специально пошел туда, чтобы было, кого ебать.

— А Бык с Вэком?

— Эти в четырнадцатом, на слесарей. Сигареты есть?

Кощей вытаскивает пачку "Примы". Я беру одну.

— Тебе сейчас выходить?

— Нет, через одну.

— Ну, давай.

— Давай.


***

На НВП военрук ведет нас — четверых пацанов — в свою каморку, которая под сигнализацией и закрывается сначала решеткой, потом железной дверью. Там у него несколько "калашей" с распиленными стволами и патроны. Когда мы были во втором классе, Митяй — он тогда был в восьмом — залез в эту каморку и стырил две коробки патронов, а потом продал по десять копеек пацанам из первого и второго класса. Я не купил — у меня копеек с собой тогда не было, а остальные почти все купили, даже Егоров. Ему потом больше всех ввалили — типа, отличник, а такое натворил: "в тихом болоте все черти водятся". Митяй, говорили, сел потом лет на семь или на восемь: кого-то "пописал".

Назад в раздел