Разместить рекламу

Книга про гопников (раздел 15)


***

Вечером на остановке нет никого из наших, и я иду домой к Вэку. Он открывает мне сам. — Заходи.

Я разуваюсь и прохожу в комнату.

— Слышал, Быру выгнали из учила? — спрашивает он.

— За что?

— За то, что мудак. Выебывался больше всех, хотел показать, типа основной. У себя на районе ноль, а там думал запонтоваться. Ну, запонтовался. В учило не ходил, ни хуя не делал вообще, типа самый деловой, и все ему по хую. Ну, его и выгнали, на хуй. Сейчас армия светит.

— Как армия?

— А ему уже восемнадцать скоро будет. Этот придурок в первом классе три года сидел. Ты что, не знал?

— Нет.

— Три года сидел. Он вообще тормозной, хуже Быка. Ну, и выебывался там больше всех.

— И что он теперь будет делать?

— Ничего. Получил пизды от мамаши. Она прямо в учило приехала и при всех ему пиздюлей навешала. Сказала, из дома выгонит на хуй.

— Откуда ты знаешь?

— Пацан знакомый рассказывал. Он в его группе учится.

— Ну а Быра что?

— Ничего. Психанул, побежал куда-то. Хуй она его выгонит из дома, но мозги поебет. Так ему и надо, придурку. Я его сегодня видел пьяного. Он мне всякую хуйню говорил — типа, сам ушел из училы и хочет в армию, типа, армия — это заебись, почти как зона.

Хлопает дверь. В комнату заглядывает сморщенный маленький алкаш с наколками на обеих руках — папаша Вэка.

— Ну что, герои? Как жизнь? В зону скоро?

— Завтра утром, — отвечает Вэк. Я молчу, даже не здороваюсь — пошел он в жопу.

— А что тут такого, еб твою мать? Я вон три года отбарабанил. Счас Сашка сидит. В зоне есть закон. Там все по-честному. А здесь — кто кого наебет. Водки выпьете со мной?

— Ну, можно вообще, — говорит Вэк. — Ты как? — Он смотрит на меня.

— Я не против.

— Ну и правильно. Возражать — хуи рожать. А на халяву и уксус сладкий.

Он уходит на кухню.

— За что он в зоне был? — спрашиваю я Вэка.

— Не знаю. Кому-нибудь въебал, наверное. Или спиздил что-то.

— Ну что вы там? Идите сюда. Не стесняйтесь. Будьте как дома, но не забывайте, что в гостях. Особенно ты.

Он дает Вэку щелбана. Вэк дергается, но ничего не говорит.

На столе — бутылка водки и три граненых стакана 0,2. Батька Вэка нарезает хлеб и сало, разливает водку.

— Ну, будем.

Выпиваем.

— Нет, блядь, — говорит папаша Вэка. — Не понимаю я вас, молодежь. Какие-то вы все, блядь, не такие. Хитровыебанные, бля, — вот вы кто. Мы были попроще. Что-то с вами не то. Это все Горбатый, наверное, виноват. Перестройки, хуейки. Все это хуйня. А вы, блядь, не такие. Вот ты мне когда последний раз рассказывал, как у тебя дела — хорошо или херово?

Он смотрит на Вэка. Тот не отводит глаза и сам пялится на него.

— А когда тебя мои дела начали волновать?

— Ну вот. Начинается. Ладно, давайте по второй.

Он наливает. Выпиваем. — Ты как, футбол смотришь? — спрашивает у меня папаша Вэка. — Какой сейчас футбол? Зима же. — Вэк смотрит на него, как на придурка. — Не сейчас, а вообще, дурила. — Ты поосторожней. — Сам поосторожней, когда со старшими раз говариваешь, еб твою мать. Нету, блядь, нормального футбола. "Динамо" Киев — это хохлы, а я за блядских хохлов не болею. В "Спартаке" одни черножопые. "Динамо" Тбилиси — ну, грузины играть умеют, только не тренируются ни хуя, пидарасы. Пьют. Такой вот футбол, бля.

— Тебе всегда все не нравится, — говорит Вэк.

Батька не отвечает, разливает остатки водки по стаканам.

— Ну, будем.

— А баба у тебя есть? — Папаша Вэка пододвигается ближе ко мне. Когда он открывает рот, оттуда несет чесноком и "Примой". Он положил возле себя несколько головок чеснока и кроме него ничем не закусывает. Я пододвигаю к нему свою пачку "Космоса", но он ее не замечает и курит только свою "Приму".

— Нету, — говорю я.

— И правильно. Все бабы бляди. — Он смотрит на Вэка. — И твоя мамаша в том числе.

Вэк охуело пялит на него глаза, и я понимаю: хорошо это не кончится.

— А что ты думаешь, она не блядовала? Блядо-вала, конечно. Ты еще малый был. С трактористом, потом с грузином.

— Заткнись ты, блядь. Хули ты меня позоришь?

— А ты мне рот не затыкай. Я ведь могу и не понять.

Вэк бьет ему по рылу, и папаша падает вместе со стулом. Вэк подскакивает и начинает молотить его ногами. Я пытаюсь его оттащить, а то еще убьет на хуй — он и так чуть живой. Но Вэк молотит своего папашу, как робот какой-нибудь сраный.

Минут через пять он "сдыхает" и садится на табуретку — отдохнуть. Достает из папашиной пачки примину, закуривает.

Папаша ворочается и что-то бормочет. Ебальник у него разбит. Он поднимается, на нас не смотрит, ничего не говорит и выходит из кухни. Стыдно, наверное, что родной сын пиздюлей навалял, да еще перед чужим пацаном.

— Ты так часто с ним? — спрашиваю я.

— Бывает. Пусть не выебывается.


***

Звенит звонок на классный час. Я всегда сваливал, а сегодня остаюсь — наверное, в первый раз за полгода. Классная сразу замечает, что я остался:

— О, какие люди почтили нас своим присутствием.

Некоторые кретины смеются. Я делаю угрюмую рожу, но на Классную особо не злюсь: она неплохая тетка, намного лучше, чем придурочная коммунистка Сухая. Ее летом выперли на пенсию и передали нас физичке Матлаковой. Она помоложе — лет, может, тридцать пять — и меньше ебет мозги.

— Нет, шутки шутками, а ты зря, Андрей, нас игнорируешь. Мы здесь всякие интересные темы обсуждаем. И я думаю, ребята заметили, что это уже не те классные часы, которые были в прошлом году, при Вере Алексеевне. Надо сказать, я к ней отношусь с глубоким уважением. Она прекрасный педагог. Огромный опыт в школе. Прекрасное знание своего предмета. Но иногда сложно бывает адаптироваться к новым реалиям. Перестройка на самом деле, ребята, это очень серьезно. В обществе столько изменилось за последние два-три года. И я понимаю Веру Алексеевну, понимаю ее решение уйти на пенсию, хоть и уверена, что она могла бы еще долго работать в нашей школе. Ей просто сложно было бы перестроиться, перейти на новое мышление. Хотя, еще раз повторяю, она прекрасный педагог и специалист.

— А это правда, что ее попросили на пенсию из-за того, что она сталинистка? — спрашивает Карпекина.

Классная задумывается, смотрит в окно, потом на нас.

— Нет, вы поймите все правильно. Ну, можно сказать... Ее взгляды не совсем вписываются в новые реалии... Но давайте не про Веру Алексеевну будем говорить, а про вас. Мне не нравится, что вы такие пассивные, ничем не интересуетесь. Газеты не читаете, по телевизору тоже смотрите только какие-то развлекательные передачи. А ведь там столько всего интересного и одновременно полезного: "Взгляд", например, или "До и после полуночи".

Классная останавливается и смотрит на нас. Всем все до лампочки, никто не слушает ее базар. Ждут, чтобы она поскорее отпустила нас домой. Некоторые болтают между собой, некоторые смотрят в окно, и Классная все это видит. Но она не психует, как Сухая, только морщит лоб и говорит:

— Ну как мне вас растормошить, разбудить от спячки?


***

Новый год празднуем в "конторе": я, Вэк, Обезьяна и Бык. Еще Клок должен подвалить. Он обещал привести баб из своего учила. Я целый месяц собирал деньги, не сдавал в школе на обеды, ходил жрать на халяву, когда там оставались лишние порции, откладывал всю мелочь. Хотел набрать хотя бы двадцатку, но получилось всего пятнадцать.

— Ладно, я за тебя заложу, потом отдашь, — сказал Клок.

Обезьяна приволок бобинный магнитофон. Сходили в магазин и набрали жратвы: хлеба и консервов. Водку Обезьяна закупил заранее.

Клок с бабами должны были припереться к восьми, но их все нет и нет, а у нас все давно готово: жратва, водка, стаканы — на этот раз должно хватить на всех, Бык приволок из дома штук десять. Сидим и слушаем блатняк на магнитофоне.

— Давай ебнем по одной, — говорит Обезьяна. — А то тут охуеешь, пока дождешься их.

Открываем бутылку водки, разливаем, пьем.

— Ладно, давайте еще по одной. Хули тут, по сто граммов, надо хотя бы по двести.

Бухаем еще.

— Бля, — говорит Бык. — Как заебись все-таки — бухать.

Мы ржем.

— А хули вы смеетесь, долбоебы? Типа вам не нравится? Я вот раньше, когда малый был, думал: говно все это — водка там, пиво. Мне бы лучше десять бутылок лимонада, чем десять бутылок пива. Не то, что сейчас.

Мы снова ржем.

Приходит Клок — один, без баб.

— Наебали, суки. Сказали, придут, но ни хуя.

— Ты заебал, бля, — начинает возбухать Вэк. — На хуя я вообще сюда пришел? Я бы лучше пошел туда, где бабы есть. На хуя мне здесь сидеть с вами?

— Ладно, успокойся, — говорит Обезьяна. — Хуй с ними, с бабами. Давайте бухать, раз уж собрались.

К двенадцати мы все уже бухие в жопу, выбираемся из подвала и хлопаем хлопушки и жжем бенгальские огни — этого говна тоже накупили заранее. На балконах стоит бухой народ и тоже жжет бенгальские огни и хлопает хлопушки и орет: "С Новым годом!"

Мы тоже орем:

— С Новым годом, блядь, на хуй, еб твою мать, с Новым годом, суки ебаные, пиздюки недоделанные, гондоны незаштопанные!

Возвращаемся в контору, едем дальше — водка еще есть.

— Что-то сборов давно не было, — говорю я.

— А на хуя тебе сбор? — спрашивает Обезьяна.

— Ну как, на хуя? За свой район...

— Херня все это. Да, мне скоро двадцать, я как бы старый уже и за район могу не ходить, хоть хожу еще иногда. Но это все говно и на хуй никому не надо. Сходил пару раз, со своими пацанами кантуешься, авторитет там какой-нибудь, хуе-мое, а лазить каждый раз, чтобы пизды получить — херня все это.

— Что-то раньше ты другое говорил.

— Мало ли, что я говорил. Все это херня. Бабки — вот это основное. Когда с лохов по пятерке собираешь, типа, свои пацаны залетели, надо выручать, а потом на эти деньги берешь бухло — вот это я понимаю, а все остальное — на хер нужно. И тем более сесть из-за дурости — бабу там выебал или ебальник кому-нибудь разбил. Дурные пусть садятся. А я хуй сяду.


***

На улице — весна, и на уроке сидеть западло. Я поднимаю руку и спрашиваю у химицы:

— Можно выйти?

Она бурчит под нос:

— Можно, но не надолго. Сейчас буду новый материал объяснять.

Я спускаюсь вниз, курю на заднем крыльце. С крыши капает, и пару раз ледяные капли падают мне прямо за воротник. Солнце светит так ярко, что даже слезы текут: отвык от него за зиму. Выбрасываю бычок на кучу желтого, обоссанно-го снега и иду в учительский туалет. Там долго дрочу, растягиваю кайф, представляя себе разных баб из десятого. Возвращаюсь на урок почти перед самым звонком.

— Где ты был? — мычит химица.

Назад в раздел