Разместить рекламу

Книга про гопников (раздел 19)


— Не знаю.

— Вообще это твое дело. Ты свой пацан, ходишь за район. Так что это меня не ебет — в институт там или куда. Но я тебе говорю как старый уже пацан — все это на хуй не надо. Институт, хуют — все это <b>хуйня</b>.

— Я ж тебе не говорю, что в институт собрался.

— А какая хуй разница — говорю не говорю. Я только одно знаю... Это самое... Институт — это все хуйня. Потом что — сотню рублей? А что такое сотня рублей? Ты ни хера не понимаешь еще, что такое сотня рублей, потому что ты это... Ты молодой еще, но это все хуйня. А насчет бабок? Ну это, я тебе скажу. Вон, Цыган устроился на мясокомбинат, в охрану. Знаешь, сколько он имеет?

— Не знаю.

— И не узнаешь. Потому что он цыган. Но много — я тебе отвечаю. Или Белый. Белого знаешь?

— Ну так. Наглядно.

— Он штаны шьет. Сегодня материал — завтра штаны. Тридцать рублей, а если джинсы, то пятьдесят. И клепки-хуепки там тебе поставит, и фирму, если надо. Так что смотри, Гонец. Мотай на ус.

Давай еще выпьем.

"Чернила" больше нет. Все разошлись, остались только я, Бык, Обезьяна и еще один пацан — Паша. Бык уже вырубился.

— Буди его и волоки домой, — говорит Обезьяна.

— А может, здесь оставить?

— Не надо. Он тут всю контору зарыгает. Забирай его.

Я трясу его за плечо:

— Вставай.

Бык что-то мычит.

— Вставай, пошли домой.

— Ни ху-у-у-я.

— Домой пошли. Хули ты тут расселся? Контору закрывать пора.

— Нет. Ху-у-у-я. Нет.

— Вставай.

— Да нет... Как?

— Что как? Хватит ебать вола. Пошли.

Я хватаю его за плечи и волоку. У самого тоже самолетики в голове летают. Паша помогает вытащить Быка из "конторы". Его куртка остается там.

Держу Быка, чтоб не упал, — бесполезно. Он все равно валится, потом встает на карачки и начинает тошнить. Его блевота вся красная — от чернила. Я отхожу в сторону метра на два, закуриваю. Бык кончает блевать и зовет меня:

— Э, Гонец, это ты?

— Я.

— А где мы?

— Что, не видишь? Возле конторы. Идти можешь?

— Не знаю.

— Вытри рожу сначала. Платок есть?

— Нет.

Я бросаю ему свой — помятый и сопливый. Он вытирается и швыряет его в лужу блевоты.

— Обезьяна тебя выебет за то, что прямо возле конторы нарыгал, — говорю я.

— Не ссы. Пошли лучше отсюда.

Я беру его за руку и веду. От него воняет блевотой.

— А заебись побухали, а? — спрашивает Бык.

— Нормально.

Я довожу его до квартиры, прислоняю к дверям, звоню и ухожу.


***

Вечером в субботу большой сбор. Приезжаем к "клубу" — там Космонавты: человек сорок, а нас как минимум пятьдесят. Даем им пизды? Ни хера подобного. У них — металлические шары. Их "основы" орут: не подходите, а то закидаем шарами на хуй. Обезьяна говорит: насрать на шары, они все ссули, кидать не будут, это все понты, так что полезли, вперед. Мы срываемся на Космонавтов всей толпой. Они кидают шары. Паше — в колено, Зене — в живот, а Грузину — в самую башку, но хорошо, что скользящим, а то был бы ему капут. Дальше никто не идет, все разворачиваются. Еще один шар ударяется в спину Быку. Мы все соссали и разбегаемся. Обезьяна орет: куда вы, суки? — но и сам убегает. Отбегаем метров на двести и останавливаемся. Космонавты не бегут, а стоят и ржут и показывают руками — "сосите хуй".

— Бля, пидарасы, — говорил Обезьяна. — Они бы еще с ломами вышли.

— Да, против лома нет приема. — Бык тупо смотрит на нас и трогает спину, куда ему ебнуло.

— Если нет второго лома! — кричит Цыган. Он улыбается, типа все нормально.

— Ладно, мы еще с ними встретимся. — Обезьяна злобно смотрит на Космонавтов. — Ты как, в норме? — спрашивает он у Грузина.

— Какое там в норме, бля?

Из головы у него течет кровь, и он промокает ее носовым платком.


***

Я выхожу погулять и встречаю Клока.

— Как дела?

— Нормально.

— С Кузьминой еще ходишь?

— Не-а.

— А что так?

— Ты что, я ни с кем долго не хожу.

— Отодрал и бросил?

— Ну, почти так.

— И не жалко было? Она ж еще малая.

— А хули жалко? Я заставлял ее, что ли? Я ведь не силой ее — она сама говорит: хорошо. Типа влюбилась. Дура еще. И мамаша у нее такая, каждый месяц — с новым мужиком.

— А папаша?

— Он с ними не живет давно. Они говорят, что выгнали его, но я не верю. Ее мамаша такая стерва, что любого заебет. Скорее всего, сам ушел.

— Ну и как тебе с ней?

— Ну как? Только, что целку первый раз — интересно: кровь там, хуе-мое, а на самом деле — только лишняя морока. Кроме того, она ничего еще не умеет — малая. С ней кайфа особого нет. Лучше всего — когда бабе лет восемнадцать хотя бы, чтобы уже умела ебаться, а целки всякие — пошли они в жопу. А Кузьмина теперь пойдет по рукам.

— Думаешь? Она же отличница.

— А хули разницы — отличница, двоечница? Ты думаешь, только те ебутся, про которых все знают? Так это самые последние, такую я бы и не стал ебать. Мне один мужик — пили вместе — правильно говорит: не надо ебать блядей, надо ебать порядочных женщин. Понял? А такая, которая ходит по школе в грязных спортивных штанах под платьем, ее пусть алкаши за бутылку чернила дерут.


***

Первого мая иду с классом на демонстрацию. Можно было забить на нее, но я решил сходить. Нас заталкивают в троллейбусы — как кильки в банку, — чтобы везти без остановок в центр города. Я заскакиваю среди первых и успеваю сесть. Рядом садится Карпекина. Мы никогда не разговариваем и не здороваемся, но сегодня она сама заводит разговор:

— Как твои криминальные друзья поживают?

Она это спрашивает по-нормальному, без подъебки, и поэтому я не посылаю ее на хер, а отвечаю:

— Ты имеешь в виду Быка с Вэком?

— Ну, и их тоже.

— А остальные не друзья. Так, знакомые. Бывшие одноклассники, как и твои тоже. Слышала про Быру?

— Слышала и очень обрадовалась. Я всегда знала, что он сядет. Он подонок.

— Он ссуль. Если бы не соссал, на него другие дела бы не повесили.

— Ты ничего не понял. Дело же не в том, что повесили.

— А в чем?

— В том, что он сам к этому шел.

— Ладно, давай переменим тему.

— Можно, конечно. Но я тебя не понимаю. За чем тебе все это? Разве интересно?

— Что интересно?

— Ну, драки район на район. Водка.

— А что тут такого?

— Ничего. Я не хочу говорить как Классная или другие учителя — они ничего дальше собственного носа не видят. Но в чем-то они правы. Ты мог бы иметь нормальных друзей, нормальную девушку. А какой нормальной девушке будет интересен хулиган и алкоголик? Ты сам видишь, что за девушки ходят с твоими друзьями.

— А что такого? Нормальные девушки.

— Ты так говоришь только чтобы мне противоречить.

— Может быть.

— Не может быть, а да.

Троллейбус останавливается, и все бросаются к дверям, расталкивая друг друга, под визг учителей, которые ни хрена не могут сделать.

Троллейбус стоит в самом центре, недалеко от площади Ленина, через которую должна была пройти демонстрация. До начала еще больше двух часов. Стоять и ждать в школьной толпе неохота, и я иду гулять.

С забитой припизженными демонстрантами улицы сворачиваю во двор. Там какие-то мужики-работяги прислонили свои флаги и транспарант "За перестройку и демократию" к стене и разливают по рюмкам водку.

— Мужики, не нальете тридцать капель? — спрашиваю я.

— А не рано еще? Какой класс?

— Десятый.

— Ну тогда можно.

Мне наливают рюмку и суют в руку бутерброд из хлеба с кровяной колбасой.

— Спасибо. С праздником вас.

Я выпиваю и иду дальше. В каждом дворе — такая же бухающая компания. В одной из них замечаю папу. Он стоит с какими-то алкашами возле детской песочницы, с рюмкой вина в руке, и базарит, а они слушают или хотя бы делают вид, что слушают.

— ...Вот это было время. Начало семидесятых. Сразу после Вудстока. Первые хиппи. "Лед зеп-пелин", "Дип перпл". Ну, "Битлз" тоже, конечно, но "Лед зеппелин" все равно лучше...

— А что ты думаешь про Горбачева? — перебивает его мужик в кепке с колхозно-дебильным лицом.

— Ничего не думаю. Время ушло. Все это нужно было делать раньше.

Я подхожу.

— Привет, папа.

— Привет. Знакомьтесь — это мой сын Андрей, очень хороший парень.

— А можно и мне с вами выпить? По случаю праздника?

— Можно, конечно. Ребята, стакан моему сыну организуйте, пожалуйста.

Один из мужиков сует мне граненый стакан с недопитыми каплями "чернила" на дне. Я стряхиваю капли в траву, а другой наливает мне из бутылки "Агдама".

— Ну, за праздник. Какой ни есть, а все-таки.

В жизни должно быть место празднику! — говорит папа, и чокаемся только мы с ним, потому что ни у кого больше нет стаканов. Я выпиваю одним махом и отдаю стакан одному из мужиков. Папа пьет вино мелкими глотками, "смакует". Ему насрать, что мужики ждут.

— Выпивай скорей, не держи, а то деньги вестись не будут, — говорит мужик в кепке.

— Деньги — дерьмо, — отвечает папа. Потом поворачивается ко мне. — А где твои друзья, одноклассники?

— Там, — я машу рукой в сторону площади Ленина.

— Ты, в общем, правильно говоришь, — говорит папе мужик в кепке. — Но про Горбатого ты мало сказал. Ты главного не сказал. Что он, бля, турист сраный, а Райка его — обезьяна облезлая. Правильно?

— Неправильно. Да, он, конечно, неинтеллигентный человек, но что-то в нем есть. Папа допивает наконец свое вино.

— Пошли, сын, отсюда. Эти пролетарии ничего не понимают.

Мне уже дало неслабо, оттого, наверное, что водка смешалась с вином и получился "ерш".

— Ну, я, это... к своим пойду, — говорю я.

— Ну давай, давай.

Папа хочет пожать мне руку, потом вспоминает, что мы вечером увидимся дома, — хотя он, скорее всего, будет пьяный в жопу и я, может быть, тоже — и прячет свою руку в карман.

С трудом я нахожу своих, хотя мог и не искать вообще: на хера мне эта демонстрация вонючая? Гнус замечает, что я пьяный.

— Ну, это еще что? Где ты уже выпил?

Я молчу.

— Иди домой, не позорь школу.

— Как домой? Троллейбусы не ходят.

— Ладно, вставай тогда в середину колонны, чтоб в глаза не бросаться.

Так говорит, типа для меня это кайф охренительный: пройти в этой сраной колонне мимо трибуны, на которой стоят всякие гондоны и обезьяны и улыбаются и машут руками.

Егоров и другие пацаны лузгают семечки, сплевывая шелуху в кулаки. Я выставляю руку, и мне тоже отсыпают. Я лузгаю их и сплевываю прямо на асфальт.

Рядом стоит колонна тридцать второй школы. Это наши враги, Космонавты. Один их пацан подваливает к Егорову — самому маленькому и хилому — и просит семечек. Егоров не знает, что делать. Я узнаю пацана: видел пару раз у "клуба", когда ездил на сбор. Я подхожу и спрашиваю:

— Что такое?

— Ничего. Отвали.

Назад в раздел